Русское искусство


Благотворительный фонд имени П. М. Третьякова
О журнале | Новости | Проекты Фонда | События | Культурный туризм | Наш выбор | Купить журнал | Поиск

Выставка Евгения Георгиевича Утенкова

Выставка Евгения Георгиевича Утенкова

С 23 сентября 2011
Государственный институт искусствознания

Основные даты жизни и творчества

1926 28 февраля Евгений Георгиевич Утенков родился в г. Люберцы, Московской обл. в семье учителей. Мать Крижевич Евдокия Ильинична, отец Утенков Георгий Харитонович приехали из города Кричева (Белоруссия) по распределению, для работы в детских домах.

1932 Смерть отца. Переезжает с матерью в Москву.

1932 - 1940 Каждое лето гостит у деда и бабушки в Кричеве.

1941 Начало войны. В родительский дом в Белоруссии попадает бомба, погибает дед и Утенковы никогда больше в Белоруссию не возвращаются.

1942 Принят на второй курс Московского Художественно-Педагогического Училища памяти 1905 года.

1945 Заканчивает училище. Одновременно оканчивает Курсы по реставрации памятников монументальной живописи при комитете по делам Архитектуры СССР.

1945 Принят на 4й курс Московского Высшего Художественного Промышленного Училища (б. Строгановское). Учителя: Павел Кузнецов, Александр Куприн.

1946 Встреча с семьёй Николая Евграфофича Пестова. Крещение.

1950 Получает диплом с отличием по специальности художника монументально-декоративной живописи.

1950 Принят в члены Московского товарищества Художников (МТХ).

1950-1954 Работает на Экспериментальной строительной площадке Академии Архитектуры СССР в качестве художника - реставратора.

Участвует в работах по восстановлению утраченных стенописей 17в в Троицком соборе в Троице-Сергиевой лавре.
Пишет 4 утраченных панно Доменико Скотти в б. Дурасовском дворце в Люблино.

Участвует в росписи центрального плафона павильона «Земледелие» на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке.

1953 Женится на Ирине Васильевне Ватагиной.

1955 Вступает в Московский Союз советских художников (МССХ) по секции «Живопись».

1958 Рождение сына Николая (Николай Евгеньевич Ватагин - художник).

1950- 1958 Пишет иконы для Храмов Духовной Академии и Трапезной Троице-Сергиевой Лавры, а также для ряда московских храмов.

1958 Поступает в комбинат Декоративного и Оформительского искусства Художественного Фонда СССР (цех монументальной живописи). Пишет 2 панно и графические картины для музея педагогических наук в г. Душанбе, расписывает новый театр в г. Херсоне. Проектирует решётки для Зимнего сада в Кремле и пр.

1961 Женится на Морозовой Екатерине Петровне.

1965 Рождение дочери Елены (Елена Утенкова-Тихонова, художник).

1975 Рождение сына Фёдора (Фёдор Евгеньевич Утенков, CIO).

1965-1985 В системе живописного Комбината ХудФонда РСФСР пишет большое количество исторических картин в жанре станковой живописи.

1954-2010 Летом живёт и работает в Тарусе.

2002 Персональная выставка в Тарусской Картинной галереи.

1990-2010 Участвует в росписях алтаря и пишет иконы для храма Воскресения Христова в Тарусе. Пишет Царские врата для храма Иоанна Богослова в Кузьмищеве и иконы для собора Петра и Павла в Тарусе.

2010 3 февраля Евгений Георгиевич Утенков умер в Москве.

Работы Евгения Утенкова находятся в Бахрушинском Музее Театрального Искусства в Москве, Художественном Музее города Новгорода, Тарусской картинной галерее, Музее М.И. Цветаевой в Тарусе , в частных собраниях России и зарубежом..


К выставке Евгения Утенкова в Институте искусствознания.
Статья Елены ТИТАРЕНКО


Природа, мир, тайник вселенной,
Я службу долгую твою,
Объятый дрожью сокровенной,
В слезах от счастья отстою.
Борис Пастернак

С Евгением Георгиевичем Утенковым я познакомилась в ту пору, когда он был уже в преклонном - или близко к тому - возрасте, а я - молодым искусствоведом, зачастую склонным к экстремизму в оценках. Признаюсь, тогда, в процессе общения скорее дружеского, нежели профессионального, я видела не так уж много работ Е.Г.Утенкова. А он, в отличие от большинства художников, которые так жаждут показать вам свои картины, словно только и ждут того момента, когда вы с интересом заговорите об их творчестве, - он держался сдержанно и скромно, будто нарочно стараясь не привлекать к себе постороннего внимания. Сразу ощущался иной вектор: интерес Евгения Георгиевича к людям, причем не столько к внешним проявлениям их жизни, но к их внутреннему миру, к тому, что в человеке сразу не увидишь, а нужно разглядывать и разгадывать...

Очутившись в стенах маленькой мастерской Евгения Георгиевича в его тарусском доме, где, казалось, окон было больше, чем стен, я не могла не обратить внимания на небольшие, а то и совсем крошечные холсты, расставленные аккуратно и бережно: оконченные, недописанные, едва начатые. Становилось понятно, что тут постоянно, даже напряженно, хотя без видимых «героических» усилий, происходит работа - но не та, что на заказ, «для дела и денег», и совсем не по привычке или по обязанности. Ушли в прошлое те времена, когда Евгений Утенков - крепкий столичный живописец, с отличием окончивший престижный художественный вуз - легендарную Строгановку, по заказам Худфонда, как большинство его коллег, исполнял те произведения, что в дальнейшем распределялись по всей стране. Большие, многометровые тематические картины - самый в ту советскую пору востребованный формат: зачастую Утенков писал полотна на историческую и военную тему. Попадались и другие сюжеты - жизнь в стране шла своим чередом, и живописцы не знали недостатка в нужных, утвержденных «сверху» темах. Впоследствии Евгений Георгиевич с улыбкой вспоминал о том, что госзаказ на композицию «Взятие Берлина» пришлось выполнять несколько раз. Впрочем, к подобным задачам он подходил с такой искренностью и добросовестностью, что весь его дом оказывался завален книгами на ту или иную тему, в которую он погружался с головой, прежде чем приняться за картину. Поэтому образные решения получались не ходульными и измышленными, а художественно достоверными. Исполненные аккуратно, профессионально, не без частички души, вложенной даже в эти «комбинатские» заказы, картины расходились по одной шестой части суши, исчезая почти бесследно, даже не оставляя адреса, по которому их можно было бы найти. Что за беда! Иной художник, возможно, вел бы тщательный учет, дабы впоследствии вписать в автобиографию, что его произведения находятся на хранении в таких-то музеях (а еще эта живопись украшала предприятия, дворцы культуры и много-много прочих всевозможных учреждений). Уверена, у Евгения Георгиевича никогда и мысли не возникало о создании этакой агиографии - обладая истинным достоинством, он вообще был лишен какого-либо намека на ложный пафос. В моих глазах этот немолодой художник стал олицетворением той самой интеллигентности, о которой десятилетиями не утихают споры: не наносной, а именно подлинной, которую невозможно изобразить, а можно лишь тихо носить в себе, подспудно озаряя этим неярким, но ровным светом жизнь вокруг.

Именно это тихое, ненавязчивое, доброжелательное внимание к людям в сочетании с тонкой наблюдательностью заметно в портретах, которые нередко писал Евгений Георгиевич. В этом жанре он настоящий мастер, но его мастерство бесконечно далеко от маэстрии этакого салонно искрящегося, ловкого в приемах живописца, который любит произвести впечатление, блистая талантом подчеркивать сочные детали в антураже модели и выписывать сложные фактуры. Е.Утенков тоже великолепно подмечал детали и умел в нужный момент грамотно включить их в «правильный» фрагмент композиции. Однако здесь любая мелочь, отнюдь не ускользая от его внимательного, острого глаза, работает не на театральную эффектность образа, а на глубинное постижение сути человека. Не оттого ли любой из тех, кто служил Утенкову моделью - а он усаживал позировать и друзей, зашедших в гости, и домочадцев, и соседей по Тарусе, - буквально каждый человек на его портретах держится естественно, чувствует себя свободно. Вероятно, потому и раскрывается во всей полноте, не боясь приотворить дверь в мир своей души.

Из обширной серии портретов разных лет, созданных Е.Утенковым, хотелось бы особенно выделить великолепный автопортрет 1985 года: классический трехчетвертной разворот, художник в темном свитере, не выпуская из рук кисть, на минуту присел перед зеркалом - и будущим зрителем. Он смотрит прямо и немного вопросительно, не позирует, но приглашает к диалогу. На втором плане живописец поместил обычные повседневные предметы, вазы кувшины, знакомые нам по его натюрмортам. Справа на стене, под обрез холста, - старинный русский крест, распятие. Можно догадаться, что его присутствие в этом автопортрете является знаковым и далеко не случайным. Приняв крещение вполне осознанно, в возрасте 20-ти лет, Евгений Георгиевич считал себя призванным писать для Церкви - абсолютно бескорыстно, в благодарность за тот дар Веры, которую он обрёл. Воплотилась эта убежденность в занятиях иконописью, к которой он обращался время от времени на протяжении всей своей жизни. Преклоняясь перед древнерусской иконописной школой, изучая её, своим учителем он считал М. Н. Соколову (матушку Юлианию). Встреча с ней произошла в те годы, когда после окончания института молодой Евгений Утенков работал над восстановлением утраченных росписей в знаменитом Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры.
Подобно древним иконам, авторы которых оставались анонимными, разошлись неподписанными и работы Евгения Георгиевича по московским храмам. Но если приехать в Тарусу, в церкви Воскресения Христова можно увидеть две большие ростовые иконы любимых его святых - Сергия Радонежского и Серафима Саровского. Эти образа созданы художником Е.Утенковым, как и фигуры ангелов - вестников Воскресения - на дьяконских дверях.
Считая своим долгом принимать посильное участие в восстановлении храмов любимой им Тарусы, Е.Г.Утенков писал иконы и для храмов, возрождающихся в окрестных сёлах. Последней его работой стал образ Спасителя для алтаря левого придела тарусского собора Петра и Павла.

Вплоть до самого конца дней, даже будучи глубоко пожилым человеком, невзирая на самочувствие, в любую погоду пересекая едва ли не пол-Москвы, Евгений Георгиевич отправлялся в неблизкий путь - в свою мастерскую. В последние годы она находилась на Масловке, в знаменитом доме Союза художников. И так каждый день - допоздна в мастерской. Работал он всегда: приехав в любимую Тарусу, шел на этюды - и писал, писал: природу, город, фигуры прохожих. Особенно любил переходное время суток - закат, сумерки, рассвет, - как и переменчивые состояния погоды: неожиданно набежавшие облака, утренний туман, пасмурное небо, оттепель, первый снег, пору ледохода и ледостава. Интерес к переменам в природе ощутим и в образцах «тихой жизни»: в натюрмортах Утенкова - еще одном для него излюбленном жанре - часто фигурируют только что распустившиеся или уже увядающие цветы. И, хотя в этом жанре живописцы работают столетиями, можно утверждать, что Евгений Георгиевич нашел и в нем свою особую поэтику. По мнению коллег, он вкладывал в простые, на первый взгляд, работы очень тонкий, глубокий и сложный смысл. В некоторых произведениях присутствует даже зашифрованность, которую не сразу заметишь и тем более - с трудом разгадаешь.

Полагаю, Е.Утенков искренне считал, что эти этюды, наброски, эскизы - важная часть его работы, которую он понимал как служение. Однако совсем не стремился выставлять такие камерные, почти домашние вещи, считая их скорее подспорьем в основном картинном труде. Но дело не только в самодисциплине или стремлении усовершенствовать руку. Просто он не мог не писать - потому, что никогда не мог пройти мимо прекрасного: ясного летнего дня, радостного лица, пылающего заката, первого снега, разлива реки... В отличие от многих, он умел видеть красоту во многих, даже самых незначительных проявлениях окружающего мира, и стремился эту красоту запечатлеть. Собственно, именно она, красота Божьего мира, и стала темой его позднего творчества. В этом очень помогла Таруса: город над Окой, за долгие годы ставший родным, с его удивительной творческой атмосферой, превратился для Евгения Георгиевича в настоящий, практически неисчерпаемый источник вдохновения. Именно здесь в последние годы он написал многие из лучших своих пейзажей.

Надо заметить, что среди замечательных произведений живописи, входящих в крупные музейные или частные коллекции, нередко чувствуешь себя растерянным: они подавляют и заставляют съёжиться. Лишь немногие картины хотелось бы взять с собой, повесить на стену и смотреть на них каждый день, засыпая или пробуждаясь. Картины Евгения Утенкова именно таковы, рядом с ними можно жить, а создавать подобные произведения искусства - тоже особый дар.

Пронизанные тонким лиризмом, насыщенные тишиной и гармонией, передающие ощущение покоя или легкой тревоги, всегда эмоциональные, но никогда не несущие в себе какой-либо угрозы, агрессии, эти картины волнуют, радуют и вызывают ностальгию. Кажется, это именно то настроение, которого не хватает сегодняшнему зрителю в его метаниях между современным искусством и откровенным салоном. В небольших картинах Утенкова, о каком бы жанре ни шла речь, есть одно необходимое для искусства качество: в них присутствует некая тайна. Конечно, ее хочется приоткрыть, но никогда она не превращается в головоломку для смотрящего на полотно. Зато эти холсты удивительно музыкальны. Нежная мелодия речной воды, гром, которые издают льдины в момент ледохода, пение птиц на закате - кажется, даже звуки мирной, но совсем не безмолвной природы передают полотна Евгения Утенкова.

Евгений Георгиевич всегда с особенной благодарностью вспоминал своих учителей - Павла Кузнецова, Николая Крымова, Александра Куприна, Дмитрия Чиркова, с которыми встретился в студенческие годы. В ту пору уже немолодые, эти художники, ныне классики, чья молодость выпала на период «бури и натиска», каковым стала в России первая треть ХХ века, уже отошли от прежних баталий. Зато оставались сложившимися мастерами, убежденными в своей системе ценностей, а ведь она была связана с наследием великих новаторов - Поля Сезанна, Анри Матисса, Исаака Левитана, Валентина Серова. Словно с другого берега глядя на живопись соцреализма, окружавшую их плотной стеной, мастера старой закалки, казалось бы, даже не пытались сопротивляться, хотя упорно и молчаливо продолжали писать по-своему. Вероятно, их настрой на «вечные ценности», их стойкость в безвременье и способность жить без оглядки на конъюнктуру передались ученику: Евгений Георгиевич никогда не выглядел художником, который ощущал бы гнет «современного момента», не пытался «бороться», как многие художники его поколения. Сам он так высказался о своем творчестве в сборнике «Москва - Таруса»: «Я убежденный последователь реалистического направления в искусстве. Видимый мир для меня настолько потрясающе прекрасен во всех своих проявлениях, что не хочется ничего придумывать, а лишь, дай Бог, суметь передать хоть малую толику того, что видишь!».

Однако удивительным образом, оставаясь этаким «мастеровым» от живописи (думаю, слово «маэстро» его бы покоробило), он сумел честно, искренне и со сдержанной эмоциональностью выразить своё время. Свободное письмо, характерное для Евгения Утенкова, скупость в деталях, умение не погрязать в мелочах, но сразу выделить в композиции главное, - всё это черты московской школы живописи с её лиризмом, пленэризмом, обобщенностью и широким мазком. Пожалуй, работы Утенкова, продолжившего линию «Союза русских художников», служат ярким примером российской тональной живописи, с годами всё больше, увы, вытесняемой новыми течениями. Такие художники, к сожалению, сами становятся «исчезающей натурой». Но, вероятно, есть какой-то символический смысл в том, что после ухода Евгения Георгиевича в собрании его семьи - т.е. в том единственном по-настоящему открытом фонде, откуда можно черпать произведения для выставок, - остались не масштабные тематические полотна, а скромные пейзажи, портреты, натюрморты. Требующие от зрителя остановиться на бегу и всмотреться, а возможно, и «вчувствоваться», они не бросаются в глаза, но способны так много сказать внимательному взгляду.

 


На главную страницу

Ключевые слова: %keywords%


Благотворительный фонд имени Павла Михайловича Третьякова
Журнал «Русское искусство»